Неточные совпадения
Элегантный слуга с бакенбардами, неоднократно жаловавшийся своим знакомым на слабость своих нерв, так испугался, увидав лежавшего на полу господина, что оставил его истекать
кровью и убежал за помощью. Через час Варя, жена брата, приехала и с помощью трех явившихся докторов, за которыми она послала во все стороны и которые приехали в одно время, уложила
раненого на постель и осталась у него ходить за ним.
Очевидно, как внимательно надобно смотреть — не подбит ли глухарь, не отстал ли от других? нет ли
крови на снегу по направлению его полета? не сел ли он в полдерева? не пошел ли книзу? При каждом из сказанных мною признаков подбоя сейчас должно преследовать
раненого и добить его: подстреленный будет смирнее и подпустит ближе.
Она молчала; наконец, взглянула на меня как будто с упреком, и столько пронзительной боли, столько страдания было в ее взгляде, что я понял, какою
кровью и без моих слов обливается теперь ее
раненое сердце. Я понял, чего стоило ей ее решение и как я мучил, резал ее моими бесполезными, поздними словами; я все это понимал и все-таки не мог удержать себя и продолжал говорить...
Мать наскоро перевязала рану. Вид
крови наполнял ей грудь жалостью, и, когда пальцы ее ощущали влажную теплоту, дрожь ужаса охватывала ее. Она молча и быстро повела
раненого полем, держа его за руку. Освободив рот, он с усмешкой в голосе говорил...
Тогда впечатления дня невольно возникали в воображении при неперестающих заставлявших дрожать стекла в единственном окне звуках бомбардирования и снова напоминали об опасности: то ему грезились
раненые и
кровь, то бомбы и осколки, которые влетают в комнату, то хорошенькая сестра милосердия, делающая ему, умирающему, перевязку и плачущая над ним, то мать его, провожающая его в уездном городе и горячо со слезами молящаяся перед чудотворной иконой, и снова сон кажется ему невозможен.
Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здоровое тело; увидите, как с ужасным, раздирающим криком и проклятиями
раненый вдруг приходит в чувство; увидите, как фельдшер бросит в угол отрезанную руку; увидите, как на носилках лежит, в той же комнате, другой
раненый и, глядя на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от моральных страданий ожидания, — увидите ужасные, потрясающие душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем ее выражении — в
крови, в страданиях, в смерти…
Носильщики беспрестанно вносили
раненых, складывали их один подле другого на пол, на котором уже было так тесно, что несчастные толкались и мокли в
крови друг друга, и шли зa новыми.
Вы подходите к
раненому, который, в
крови и грязи, имеет какой-то странный нечеловеческий вид, в одно время с носилками.
Картина обычная: трупы, стоны
раненых, полковой доктор Решетов и его фельдшера — руки по локоть в
крови…
Инок Гермоген не спал сряду несколько ночей и чувствовал себя очень бодро. Только и отдыху было, что прислонится где-нибудь к стене и, сидя, вздремнет. Никто не знал, что беспокоило молодого инока, а он мучился про себя, и сильно мучился, вспоминая
раненых и убитых мятежников. Конечно, они в ослеплении злобы бросались на монастырь не от ума, а все-таки большой ответ за них придется дать богу. Напрасная христианская
кровь проливается…
В моем желанье тайный гнев я чую,
Мой замысел безжалостен и зол,
На власть ее теперь я негодую,
Как негодует
раненый орел,
Когда полет влачить он должен низко,
И не решу, что мне волнует
кровь:
Любовь ли здесь так к ненависти близко
Иль ненависть похожа на любовь?
Кровь сильно сочилась из пестрядевых портов, образуя около пряденика, где были намотаны онучи, целый мешок;
раненый с обезумевшим взглядом обращался ко всем, точно отыскивая себе поддержки, участия, облегчения.
Абсолютно он готов пролить последнюю, черт ее побери, каплю
крови за царя, престол и отечество, и он сейчас же вернется на Дальний Восток, как только заживет его
раненая нога.
Раненые были давно уже прибраны; насчет же убитых только что «приняли меры». Они все были сложены рядком, а политая
кровью земля, на тех местах, где повалились эти трупы, тщательно вскапывалась теперь солдатскими лопатами, чтоб поскорей уничтожить эти черные кровавые пятна.
«Над всем бородинским полем стояла теперь мгла сырости и дыма, и пахло странной кислотой селитры и
крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на
раненых, на испуганных и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: «Довольно, довольно, люди! Перестаньте… Опомнитесь. Что вы делаете?»
Быстро и ловко работая в темноте, только изредка освещая
раненое место вспыхивающими и тотчас же гаснущими спичками, Игорь прежде всего обтер
кровь при помощи имевшейся y него на всякий случай ваты и марли, потом крепко забинтовал рану.
— Братцы, да где же наш капитан? — хотел он крикнуть ближайшим солдатам и в ту же минуту два дюжие австрийца наскочили на него. Уже блеснуло лезвие сабли над головой юноши, но чья-то быстрая рука изо всей силы ткнула штыком в одного из нападавших и тот, обливаясь
кровью, упал в общую кучу
раненых и убитых.
Никто из солдат, заряжавших орудие, не сказал слова, — только рекрутик пробормотал что-то, вроде: «Вишь ты как, в
кровь», — и Антонов, нахмурившись, крякнул сердито; но по всему заметно было, что мысль о смерти пробежала в душе каждого. Все с большей деятельностью принялись за дело. Орудие было заряжено в одно мгновение, и вожатый, принося картечь, шага на два обошел то место, на котором, продолжая стонать, лежал
раненый.
Уже не хватало места в вагонах, и вся одежда наша стала мокра от
крови, как будто долго стояли мы под кровавым дождем, а
раненых все несли, и все так же дико копошилось ожившее поле.
— Михаил Михайлович, голубчик, что это вы тут бунтуете? Пожалуйста, отпустите скорей бинтов, там
раненые истекают
кровью.
Проехала крытая парусиною двуколка, в ней лежал
раненый офицер. Его лицо сплошь было завязано бинтами, только чернело отверстие для рта; повязка промокла, она была, как кроваво-красная маска, и из нее сочилась
кровь. Рядом сидел другой
раненый офицер, бледный от потери
крови. Грустный и слабый, он поддерживал на коленях кровавую голову товарища. Двуколка тряслась и колыхалась, кровавая голова моталась бессильно, как мертвая.
Сообщения между вагонами не было; если открывалось кровотечение,
раненый истекал
кровью, раньше чем на остановке к нему мог попасть врач поезда [По произведенным подсчетам, во время боя на Шахе в санитарных поездах было перевезено около трех тысяч
раненых, в теплушках около тридцати тысяч.].
Раненый в ногу, он упал и истёк
кровью.
Ермак открыл глаза и сосредоточенно устремил их в одну точку. Перед ним проносится его прошлое. Кровавые картины разбоя и убийств так и мечутся в голове. Инда оторопь берет. Кругом все трупы, трупы. Волжская вода вокруг встреченных его шайкой стругов окрасилась алою
кровью, стон и предсмертное хрипение
раненых раздается в его ушах. Стычки со стрельцами и опять… смерть. Кругом лежат мертвые его товарищи, а он один невредимым выходит из этих стычек — разве где маленько поцарапают.
Один из товарищей быстрым движением вынул шпагу.
Кровь хлынула фонтаном и обагрила пушистый ковер. Глаза
раненого закатились.
— Да, концы-то у них, слышь, отравлены, пробуравит где ни на есть тело, у раненого-то и загорится
кровь полымем. Тут ему и шабаш.
Раненому показали в сапоге с запекшеюся
кровью отрезанную ногу.
Подобно смертельно-раненому зверю, который, истекая
кровью, зализывает свои раны, они пять недель остаются в Москве, ничего не предпринимая, и вдруг без всякой новой причины бегут назад: бросаются на Калужскую дорогу и (после победы, так как опять поле сражения осталось за ними под Мало-Ярославцем), не вступая ни в одно серьезное сражение, бегут еще быстрее назад в Смоленск, за Смоленск, за Вильну, за Березину, и далее.
Над всем полем, прежде столь весело-красивым, с его блестками штыков и дымами в утреннем солнце, стояла теперь мгла сырости и дыма, и пахло странною кислотой селитры и
крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на
раненых, на испуганных и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: «Довольно, довольно, люди. Перестаньте… Опомнитесь. Что̀ вы делаете?»